[..City of fallen..]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [..City of fallen..] » [Улицы города] » | little fllat near cafe |


| little fllat near cafe |

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Это был уголок старины в самом центре огромного мегаполиса. Незнающий человек вряд ли бы смог попасть в этот не большой домик в самом центре города. Как, вы не знаете самую маленькую и самую очаровательную кофейню? Да, не многие ее знают, лишь те, кто издавна живут в этом районе. Но если вы хотите, я объясню вам, как туда добраться. Пройдите по центральному проспекту, заверните направо, и идите до конца брусчатой улицы, до старинного фонаря, который одиноко стоит около старинного дома. Поверните за это дом, и пройдите по темному, неприятному переулку, что бы оказаться в залитом солнцем дворике, засаженном всевозможными деревьями и цветами. Вы увидите только одну дверь - стеклянную дверь не дорогого кафе. Здесь можно выпить замечательное, крепкое кофе, и полакомится мягкой, нежной сдобой, которая так и тает на языке. Но вам не нужно в кафе, хотя, потом вы можете заглянуть туда. Пройдите между столиками к другой стене, тем вы увидите еще одну дверь - не большую - за ней скрывается лестница на второй этаж. Да-да, в этом доме всего два этажа, да и то, первый приспособлен под кафе. Вы подниметесь по старой лестнице, и окажете на запыленной, малюсенькой - где едва уместятся два человека - лестничной клетке. И перед вами будет лишь одна дверь. Вы постучитесь в нее, и несколько минут будете стоять на "лестничной клетке", при этом, чувствуя себя достаточно неуютно: маленькое пространство освещено лишь косыми лучами солнца, которые проникают сквозь маленькое, запыленное оконце. Наконец, за дверкой раздадутся шаги, звякнет замок, и вы окажетесь на пороге квартиры Хикару. Он слегка посторонится, и впустит вас в свою обитель. конечно, вы можете усмехнуться, и подумать, что парня обманули, и вместо квартиры продали ему старое чердачное помещение. Может, на самом деле, так оно и есть, но Ди как-то устраивает его место обитания. в небольшой прихожей, освещенной тусклой лампой, висит большое, старомодное зеркало, и небольшая тумбочка, около которой следует оставить обувь. Рядом, на крючке, висит маленький, черный зонтик, и куртка парня. Тонкая занавеска отделяет прихожую от комнаты, которая служит парню, одновременно, и гостиной, и спальней. Комната освещена - в ней есть одно большое окно с широким подоконником, на котором очень уютно сидеть в дождь, и смотреть на узкую улочку, пролегающую под окнами. В этой комнате стоит один, достаточно старый, красно-бордовый диван. На нем в беспорядке раскиданы разные подушечки-думки и лежит теплый, коричневый плед. Сие служит ни чем иным, как постелью для нашего героя. подле дивана - небольшой, овальный столик, на котором стоит маленький, функциональный ноутбук, и чашка с недопитым кофе. Так же, в этой комнате стоит несколько книжных шкафов, шкаф с одеждой и маленький телевизор. Но здесь вы не надолго задержитесь, из маленькой спальни - гостиной есть дверца в совсем маленькую кухоньку. В ней есть, разве что, только столик около окна, пара стульев, кухонная плитка и прочие нововведения. Рядом с кухней - обыкновенный санузел. Вас, наверное, угостят кофе и булочкой – из кафетерия этажом ниже. А потом проводят до двери, и вы покинете маленькую квартирку над кафетерием. Правда, вы не увидите малюсенький балкончик и выход на крышу, но все равно, наверное, квартирка Хикару произведет на вас впечатление.

Отредактировано Хикару Кхикутоке (2008-08-19 13:05:00)

0

2

Доброе утро, злой мир.
Сказать, выползая, рано утром из дома. Может быть, немного странная для этого города девушка: длинные волосы, часть из которых заколоты в небольшой пучок, отливающие золотом, разбавленным пепельными прядями. Светлая кожа, явно – порядком припудренная, и губы, рассеченные одной единственной черной полоской по середине. Цепкий взгляд серебристо-голубых, чуть раскосых глаз из-под длинных, чуть подкрашенных черным ресниц. И шаги – не суетливые, быстрые, а размеренные, и, пожалуй, немного монотонные.
Очередное утро, наполненное сладким запахом кофе и булочек с корицей, коими ты сытно позавтракала в кафешке, где тебя уже так хорошо знают, ибо каждое утро для них, уже запланировано, оно начинается где-то между семью и восемью часами, со слов «Доброе утро, мисс Но Мае». И ты, улыбаясь уголками губ, опускаешься за любимый одноместный столик около самого окна, что выходит на маленькую, но почти всегда залитую солнцем улочку между домов. Любишь это кафе, хотя оно, пожалуй, не вписывается в теперешнее понимание этого слова. Что-то типа излюбленной всеми «Шоколадницы», но еще с более домашней обстановкой, если такое еще возможно. Маленькое и светлое помещение, наполненное звуками изысканной старой музыкой, льющейся из старомодных колонок, установленных где-то под потолком. Уютные, бежевые диванчики, круглые столики и мягкие стулья – все, о чем можно только мечтать. Несколько приветливых официанток, которые, не только ради денег, но всегда из лучших побуждений, искренне рады каждому клиенту, если даже он закажет лишь чашку самого дешевого экспрессо. Пожилая дама у кассы, и пекарня в соседнем помещении, где изготавливают эту потрясающую сдобу, которая просто тает на языке.
Сидеть, задумчиво помешивая кофе в фарфоровой чашечке, изысканно украшенной рисунком леди восемнадцатого века, гуляющей в саду. Ей очень нравятся эти чашечки – каждая со своим рисунком, изображающую сценку уже упомянутого столетья. Это может быть охота, может быть изысканно одетая дама перед зеркалом, пикник на берегу моря, яркий бал.. Да мало ли можно придумать рисунков для таких фарфоровых чашечек? Рядом, на блюдечке – последняя, еще теплая булочка, которую ты осторожно возьмешь в тонкую руку, поднесешь к губам, и откусишь небольшой кусочек, так, что бы растянуть удовольствие на дольше время.
Сидеть, наблюдая за посетителями, так, будто кого-то ждешь. Впрочем, кого ты можешь ждать? Уже никого. Тот, которого ты всегда ждала, или же, за которым бежала, пытаясь догнать все это время – он лежит там, под серым надгробием. Там, в красивом старинном городе – Праге, там, где внизу плещется Влтава, а в разбитом парке нарушают тишину птицы. Куда приезжаешь каждый год в день его смерти, что бы положить на могилу пачку сигарет и букет черных орхидей. Что бы еще раз провести рукой по ножнам его катаны, которая так и не спасла его в тот день, и верная, единственная подруга – осталась с ним там, лежащая около серого камня, с тем самым шелковым платком на рукоятке, и искусной резьбой на ножнах. Конечно, время, проведенное на открытом воздухе, брало свое, и, вероятно, сталь лезвия медленно покрывалось ржавчиной. Но пусть уж лучше там, рядом с ним, чем вечное напоминание, висящее на стене в комнате. Как напоминание о том, как жест того, что он еще вернется. Это глупо. Ибо те, кто ушел – не возвращаются. И все-таки, иногда, забираясь с головой под одеяло, хочется верить, что он вот-вот войдет. Чуть раздраженный от того, что потратил черт знает сколько времени на твои поиски, не затруднив себя снятием сапог, пройдет в комнату. Усмехнется, стянет с тебя плед, и увезет обратно, в Прагу. Единственную столицу мира, что дорога тебе по-настоящему.
Мечты-мечты. И все же ждешь. Не его, но человека, который, возможно, даст ответы на все терзающие тебя вопросы. Ждешь человека, с лицом порочного ангела, одетого в темную рубашку, безрукавку поверх нее, опушенную куньим мехом, узкие джинсы, с тонкой серебряной цепочкой у пояса. Человека, которые обычно выскальзывает из дверного проема, скрытого в стене, наспех заказывает чашечку кофе, одаряя молоденьких официанток улыбкой Дон Жуана, и исчезает, у самой двери оборачиваясь, и бросая на тебя испытывающий взгляд. Как будто что-то знает, чего и знать не знаешь ты.
Ты стала обращать на него внимание уже давно, но все же не рискнула бы подойти к нему ближе, если бы несколько дней назад, вместе с твоим привычным завтраком, тебе принесли кофейного цвета конверт, из которого ты, с непередаваемым удивлением, извлекла короткую записку, написанную красивым и аккуратным, с резким наклоном подчерком.  В ней значилось лишь место и время – привычный столик, как обычно – утро. И два изысканно переплетенных инициала – Х.K., и сейчас ты мучительно пыталась вспомнить, кому они могли принадлежать.
Впрочем, зачем гадать, если колокольчик над дверью оповестил всех о новом посетителе.

Отредактировано Тамамо но Мае (2008-08-19 13:42:49)

0

3

Войти – так по царски, с высоко поднятой головой, и привычной усмешкой – быть может, слегка циничной, застывшей на губах уже давно не снимаемой маской. Одна из официанток – Катрина, кажется, - удивленно вскинет бровь, а потом, толкнув в бок свою подружку, и захихикает вместе с ней. Ты сделаешь вид, что не заметил этих двух дур, которые всегда радостно подбегали к твоему столику – будто дешевые собачки – приторно-сладкие, мурлыкающие пустышки, вызывающие лишь отвращение. Презрительно фыркнуть, и, чуть усмехнувшись, подойти к столику возле окна, за которым восседала, в ожидании тебя, некая особа, чье имя когда-то давно носила героиня красивой японской легенды. Да, в детстве ты никогда не слушал сказок – тебе читали японские легенды, которые вбивались в твое сознание, эти красивые образы, будто выплывающие из дыма, искусной росписью покрывающие холсты. А эта легенда, про гейшу-лисичку, особенно в печаталась в твою память.
Лисы – такие удивительные животные! Издавна – хитрые и мудрые создания, которым нередко приписывали разные сверхъестественные способности. Казалось бы – ростом – чуть больше кошки, но сколько грации в бесшумных движеньях, как шикарен их рыжеватый мех, который так кощунственно переводят на разные детали женской одежды!
С самого детства ты приобрел привычку сравнивать определенных людей – и по внешности, и по характеру – с различными животными. Даже, верно, тебе не поверят, если ты решишься кому-нибудь в этом признаться. Вроде бы – взрослый мальчик, а развлекается подобным способом. Впрочем, по сравнению с тем, что в твоем понятие считается настоящим развлечением, эта игра не идет ни в какой счет. И все же, сейчас ты безошибочно угадываешь перед собой лисицу – умную, хитрую и расчетливую женщину, такую независимую, но все же, кажущуюся совершенно невинной и безобидной. И эти глаза – не такие стеклянные и холодные, а в них отблеск не дюжего ума – глубокого, коей присущ, скорее, старой женщине, чем столь юной особе. Даже, немного, жаль ее. Хотя жалость – это, как известно, понятие относительное. И таким как ты неведомое. Таким как ты, что не умеют прощать грехи, и часто – берут на себя роль самого Господа Бога, сами решая, кому даровать жизнь, а кого ее лишать. Такая сильная фальшивка, которую можно и повесить, и поставить памятник. Впрочем, не тебе воздвигать памятник, да и палач пусть подождет. Хотя бы до завтра. Ибо сегодня, у тебя еще есть незаконченные дела.
Палач.. будет, даже, немного обидно, если ты окончишь свой земной путь с помощью рук этого рыжего мальчишки. Хотя, кто знает. Вы пока ведете красивую игру, чем-то напоминающую танец Китайских Мандаринов – шаг вперед, еще два влево. Один назад – и поклон, с какой-то непонятной улыбкой, которую даже не знаешь, как охарактеризовать.

Шаг-вздох-
Можно изменить.
Взмах руки,
Но можно ли простить?
Кто здесь будет прав, кто виноват?
Новый мир –
Или дорога в Ад?

«Мир слишком устал. И жить становится все сложнее. Прости, мальчик. Один из нас умрет. Мне правда жаль, что это буду не я.»
Откинуть ненужные мысли так легко, будто отогнать назойливую мушку, что в жаркий день вьется около лица. Отодвинуть стул, и опуститься напротив лисицы, сведя кончики пальцев, и изучающее посмотреть на ее лицо, на миг встретиться своим янтарным взглядом с ее холодно-серебряным, и, едва усмехнувшись, спросить, тем не менее, холодным и, пожалуй, немного жестким голосом:
-Что  же Вы хотите от нашей встречи, мисс Томамо Но Мае?
Казалось бы – глупый вопрос, ответ на который очевиден. Что может узнать эта девушка, о которой ты неоднократно слышал разные факты – да, какие же, право, факты, - но все равно, порядком настораживающие. Что же она хочет узнать? Теперь уже, наверно, не только о смерти этого юноши, к которому, по-видимому, она была привязана. Если он тот, о ком ты думал – то было немного жестоко с его стороны так поступать с этой девушкой. Кто же сказал фразу насчет ответственности? «Мы в ответе за тех, кого приручили» - так, кажется, сказал Лис Маленькому Принцу, в одноименной сказке Экзюпери? Ах, снова лисы.. Ну да, верно.. глупая лисица, и её жестокий, Маленький Принц, который все же улетел, не обещая вернуться.

0

4

Ну вот, пришел. Теперь ты смогла его разглядеть во всех деталей, и не могла не признать, что этот человек был просто нечеловечески красивый. Но особенно поражали его глаза. Они пугали. Такие, даже, немного, - бездушные, представляющие собой непроницаемую стену между внешним миром и его собственным, внутренним. Этот расплавленный янтарь, с вкраплениями изысканного кария – таких просто не бывает в реальной жизни – будто вырезанные с какого-то рисунка, изображающего кавайного мальчика из какого-то аниме. Иногда упрекала Михеля в том, что он, не затруднив себя элементарным снятием сапог, закидывал ноги на светлую обивку дивана, и щелкая пультом, часами мог любоваться на мега сексуальных мальчиков из Наруто, Финальный Фантазии, или Тетради Смерти. Впрочем, в этот список входили еще и многие другие, но  как-то выучить названия, не было времени. Впрочем, зачем учить названия какой-то дешевой мульти продукции?
Снова скользнуть взглядом по собеседнику: вы оба изучаете друг – друга, пытаетесь узнать больше о каждом, что бы применить эти познания в своих целях, но не сейчас. Сейчас – еще не время. Ибо ты так и не разгадала, что могут означать эти диковинные переплетения букв «Эйч» и «Кей», что стояли в качестве подписи на последней строке записки.
Как ты его себе и представляла: высокий, намного выше тебя, с длинными смоляными волосами, часть из которых была собрана в низкий хвост замысловатой резинкой, а другая – свободно спадала на лицо, придавая его образу какую-то загадочность. Темная одежда, не свойственная концу августа. Впрочем, когда август выдается больше похожим на конец дождливого сентября – темный свитер, поверх которого надета и плотно застегнута безрукавка, а так же – темные джинсы и высокие сапоги – вполне подходят. Безрукавка, с куньим мехом по вороту. Хочется, наплевав на все приличия, неожиданно обнять этого человека, уткнуться носом в этот темный мех, почувствовать шелк волосков на щеках.  Почему же такое странное желание? Потому, что когда-то давно твой Михель любил подобную одежду, и, с нескрываемым удовольствием, одевал точно такую же безрукавку, разве, что не черную, а белоснежную, а которой этот мех смотрелся еще лучше. И как сейчас помнишь запах мяты и шоколада. Мех. Он любил подобные вещички, на которых присутствовал мех – настоящий, а не искусственный. И плевать он хотел на все Гринписы и прочие ассоциации по защите животных. Таким как он закон не писан.
И все же, что-то еще бросится в глаза. Изысканная катана за его спиной. Даже красотка Михеля не шла в сравнение с этим оружием. Заточенная в черные ножны, увитые золотым драконом, с алой ниткой у рукояти. Этого просто не может быть. Лишь один раз ты видела это оружие, с матово-черным лезвием, бесшумно рассекающим кожу на спине Михеля, будто играючи, выводя на его коже линии. И как сейчас помнишь это шипение, которое просто не может принадлежать человеку – ибо слишком жестокое и сухое – «Я же просил не вмешиваться. А за свои ошибки надо платить.» С каждым словом – очередное прикосновение к выгнутой спине парня, стоящим перед ним на коленях. Тогда, ты испуганно стояла в дверях, наблюдая за этой картиной, прижав ладони к лицу, но, боясь вмешаться. Не видела стоящего спиной к ней человека, но видела на лице юноши с платиновыми волосами, что падали на лицо, на лице ее Михеля – смирение, как на лице обреченного на смерть узника. И не знала, что было еще большей пыткой – прикосновение стали к его спине, и эта боль, или это безумие, захлестывающие тебя от созерцания этой картины. Наверное, так же чувствуют себя героини фильмов ужасов, ставшие свидетелями чьей-то мучительной смерти. Лишь с одной разницей – это было не кино. Но все закончилось. Неизвестно – через пять часов или пять минут – но, казалось, прошла Вечность. Без слов, оторвет катану от юноши, оботрет ее шелковым платком, что бы бросить его под ноги, и, развернувшись на каблуках, пройти мимо тебя, просив взгляд – презрительный, будто бы с высока. Шестерка. Ты просто для него шестерка, как и Михель, все так же стоящий на коленях, будто не до конца осознавший, что пытка закончилась.

-Ты?.. – глаза сузятся, в голосе появится странное шипение, которое ты издаешь лишь в случаях крайней разъяренности – Ты?! Ты! Ты!.... – задохнешься от гнева, захлестывающего тебя, захочется сделать что-то безумное – например, выплеснуть на его ухмыляющуюся физиономию еще горячее кофе – Ты… сволочь. Ублюдок. Думаешь, я забыла?!... это ведь ты его убил?!.. Ты! И пришел, лишь для того, что бы вот так сидеть и про себя смеяться над дурой, которая так долго не могла связать одно с другим, Хикару Кхикутоке?! Что же я тебе сделала?!.. Что ОН тебе сделал?! Ненавижу… как же ты низок…
Поток слов закончился, вернее, ты просто не могла произнести ничего более. И по сему, закрыла лицо руками, что бы он не видел слез, потоком, бегущим по твоим щекам.

0

5

Докатились. Жест отчаянья, и обвинения в том, чего ты не совершал. Ты, тогда ты был там. В их светлой квартире, пришел, и действительно, оставил на его спине эти шрамы. Но когда ты хотел смерти этому человеку? Никогда. Он был одним из самых близких тебе. И тогда ты пришел, не для того, что бы лишить его жизни, или чего-то в этом роде, нет. Ты пришел предупредить, пришел сказать ему, что бы не вмешивался в твои проблемы. А эти раны? Когда-то давно, что бы рабы запоминали важную информацию, их клеймили. Что бы боль впечатывалась в память. А ты поставил на нем то же клеймо, пусть – немного более жестоким способом. Но он не послушал. И виноват был только он, был виноват в том, что эта девушка сейчас рыдала напротив тебя, а ты – остался по-настоящему один. Их всех. Он уничтожил их всех. Этот мальчишка – твоего брата, твою ученицу, их всех – Михеля, Шанда, Эль Экса, Шеридан.. Их клички стерлись – остались строгие и официальные надписи на надгробиях. Михель Ксеро. Акихито Хидеки. Хотару Данте. Тохару Кхикутоке. Так подло. В спину. Рука, облаченная в черную перчатку сжалась в кулак, а другая - коснулась волос девушки. Ты робко провел по ним, коснулся кожи ее рук, даже не зная, что делать. Воспоминания о них всех – они зажгли в тебе былую ненависть, которая угасла – ибо месть твоя была всегда – просчитанная – нет, даже не на десять, а на тридцать шагов вперед. А в этом холоде не место таким эмоциям, и, все же, не можешь себе простить. Простить то, что не уберег. Простить эти слезы. Хочется прижать ее к себе, уткнуться носом в ее волосы, и не отпускать – единственную связь с прошлым. Но не сейчас, не здесь. Пока, вам надо сделать так много. Или, хотя бы, просто научиться доверять друг – другу.
Но эти мысли.. Эти мысли не дают покоя, заставляя снова и снова переживать эти моменты, раз за разом убеждаясь, что Бога просто нет. А если и есть он, то, верно, не мыслимо жесток.

…-Хикару, - взволнованный голос в трубке – приезжай немедленно! Ты срочно нужен. Срочно! Дело?! Твое дело подождет.
Чертыхнулся сквозь зубы, и, поймав первое такси, назвал нужный адрес. Привычными, быстрыми шагами подняться на второй, и, к слову, последний  этаж дома, и недоуменно поднять бровь, увидев приоткрытую дверь квартиры Хидеки. Да что же, черт возьми, случилось?! Они все, трое, сидят, в ожидание тебя. Все такие странные. С бледными лицами. Особенно, Хотару, на кресле, поджав ноги к подбородку, и ломающая пальцы. И, что самое удивительное, с влажными от слез глазами. Это – уже настораживает.
-Сенпай.. – тихо произнесет она, дрожащим голосом, поймав твой взгляд – Вы только не волнуйтесь.. не волнуйтесь…
-Что значит, не волнуйся?! – возмутился брат, подходя к тебе, и серьезно взглянув темными глазами тебе в лицо, из-под токсично-зеленой челки, что превосходно сочеталась со смолью его длинных волос – Я.. пойдем.
Он растерянно остановится позади тебя, проводив в комнату художника. Ну да, Вы не ослышались. Комнатка, насквозь пропахшая растворителем и масляными красками, с несколькими мольбертами, законченными работами, стоящими в углу, и, как-то, будто случайно затесавшимся между ними маленьким диванчиком. И, неожиданно, то, что заставит тебя издать странный, чуть сдавленный стон. Последнюю его работу нельзя было различить: образы заливала уже засохшая кровь. Рядом со своим незаконченным шедевром лежал и сам художник. Его серебряные волосы – будто бы в свои семнадцать он уже поседел – разметались по плечам, а их концы окрасились алым. В одной руке была зажата кисточка, а в полуметре от другой – лежала катана, которую, вероятно, выбили из его рук. Чуть пониже груди зияла маленькая черная дырочка – в него стреляли, вероятно, с расстояния нескольких метров. Возможно, из входа в комнату. Отступишь, на шаг назад. Да этого… этого просто не может быть. Такой человек, как Акихито.. нет. Какая-то пьеса абсурда. Да, пусть и кажется, с виду – безобидным меланхоликом, который пишет стихи и рисует маслом, но, на деле – убийца – холодный и расчетливый. Впрочем, как и любой из вас.
-И что прикажешь делать? – тихий голос Михеля, и его узкая ладонь на твоем плече.
-Что делать? – как-то осторожно переспросить, рассеянно разглядывая  комнату, и, неожиданно, фокусируя взгляд на разбитой рамке фотографии – Погоди-ка, а это что такое?!
Несколькими шагами пересечь комнату, и взять в руки рамку. Рамку, в которой лишь осталось несколько стеклышек, и квадратик картона. И больше ничего. Будто, охваченный какими-то нехорошими подозрениями, метнуться в другую комнату, где они его встретили, и прищелкнуть языком, увидев в серванте такие же разбитые рамки, и дырку, на месте, в котором, обычно, стоял фотоальбом….

….-Хикару…. – всхлипывания в трубке, и голос, который принадлежит.. Хотару? Хотару и плачет? Да быть не может. И она впервые назвала тебя по имени, хотя обычно, обращается к тебе не иначе, как «Сенпай» - Хикару.. я.. я...
Далее, услышишь только рыдания, которые, неожиданно, разбавит другой голос. Взволнованный, и тихий, чуть хрипловатый. Как пару месяцев назад, когда он сообщил тебе о смерти Шанда:
-Хикару, только, умоляю, не волнуйся.. – быстро скажет он – Мне.. мне очень жаль.. Хикару.. твой брат…
И никаких объяснений. Захлопнуть крышку мобильника, торопливо сунуть телефон в карман, и побежать, да-да, спотыкаясь, сквозь толпу, не обращая внимания на возмущенных лондонцев.
Дураки. Идиоты. Они все – думают лишь о себе, и им наплевать на то, что тебя лишили брата. Твоего брата. Да, пусть вы никогда не были близки, пусть – то и дело цапались, но сейчас, когда ты без слов все понял, понял, даже не услышав жестокой правды, бежал по улице, забыв о правилах дорожного движения, бросился через оживленную магистраль, не обращая внимания на возмущенно бибикающих водителей. Оказался в темном переулки, отдышался – пару секунд, побежал дальше, порой, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Бежал, чувствуя, как, казалось, остановившееся сердце отбивает сумасшедший ритм по ребрам, в такт каблуков, что соприкасаются с асфальтом. Тук-тук-тук. Так-так-так. Музыка безумия. Не правда! Хочется кричать, сейчас, на всю улицу, так, что бы зажигались окна и начинали работать сирены машин, что бы возмущенные чопорные лондонцы выглядывали  в окна своих квартир на холодную, размытую дождем улицу, и вглядывались во тьму, что бы различить источник нечеловеческого крика. Хочется сказать что-нибудь в воздух, просто прошептать – но ни звука не слетает с губ, только странный всхлип, задавленное рыдание. Не будешь плакать. Слишком гордый и сильный, что бы показывать эмоции. На лестничной клетке поправишь волосы и пальто, пойдешь в квартиру, и в тот же миг почувствуешь, как метнувшаяся к тебе Хотару обвивает твой торс руками, утыкается лицом в грудь, и говорит, что-то бессвязное. И ты даже не знаешь, просто ли ей больно, или она пытается тебя успокоить. Успокоить, сама заливаясь слезами, как глупо. Облизнешь пересохшие губы, и, закрыв глаза, обнимешь девушку, наклонив к ней голову, едва касаясь носом волос. И благодарен ей за это. За то, что сейчас дарит эти минуты, выбивающие из реальности, перед тем, как тебя поставят перед жестокой правдой. Чувствуешь, как ее левая рука теперь уже касается твоих волос, заставляя тебя поднять голову, пальцы бережно касаются щеки, и ты, не удержавшись, наклоняешься, что бы слегка коснуться губами ее теплых губ, будто ища в них поддержку, почувствовать, как она несмело отвечает на поцелуй. И ощущая прилив ненависти к самому себе, ибо понимаешь, насколько это кощунственно, целоваться с девушкой над телом собственного брата. Пара секунд – превратившиеся в часы, и ты, отпуская ее, сделаешь шаг, стараясь не смотреть на Михеля, во взгляде которого, как ты уже догадываешься, будет укоризна. Ты ненавидишь этот взгляд, особенно, в такие моменты, когда знаешь, что действительно в корне не прав.
Чувствуешь, как она на мгновение, коснется твоего запястья, и отпустит, будто передумав. Правильно. Не надо, Хотару. Не сегодня, ибо сегодня – слишком плохо. Войти в комнату, и замереть, что бы через мгновение упасть на колени – но красиво, а не обрушится странной грудой живой материи – сделать шаг, осесть, а потом склонить голову, изгибая тело дугой, и издавая нечто среднее, между стоном, криком, и, почти звериным рыком, который вырывается из горла, как обрекшая звучание ненависть. Так подло. Это подло.
И именно сейчас осознаешь, почему плакала Хотару, и нервно кусал губу Михель, пытаясь унять дрожь в голосе.  Не только, потому, что они любили твоего брата. Нет, не только.. Это была обида и ненависть, проявленная по-разному. Потому что даже самая последняя пакость на этой жалкой земле постыдиться убивать спящего человека. И лишь одно было приятно – то, что он умер, даже не осознав этого. Просто провалился в еще более глубокий сон, с застывшей на губах улыбкой.
Теперь уже – не стыдиться слез – они, ни Михель, ни Хотару – они не будут призирать тебя за них. Стоны, срывающиеся с губ, руки, все сильнее вцепляющиеся в волосы, и лишь одно желание – отомстить. Но нет, не застрелить сразу – это было бы слишком просто. Нет, заставить его испытать то, что испытал ты.
Почувствовать, как по губам течет кровь – они превратились в нечто, больше похожее на бахрому,  но ты не потрудишься ее стереть, почувствуешь теплую струйку на подбородке. Такая же, как и его, что все еще капает, как вода из-под выключенного крана. Алая, солоноватая. Одна на двоих.

…-Прости.. я не послушал.. – единственное, что ты услышишь, перед тем, как в трубке зазвучат гудки. И почувствуешь, как сожмется сердце. Значит, еще один. Теперь уже – Михель. Снова закусишь губу, сосчитаешь до десяти. Надо успокоиться, перед тем, как предупредить последнюю, кто остался рядом. Да, больно. И винишь только себя, потому, что предупреждал его. Предупреждал несколько раз. Первый – там, в Лондоне. Почти сразу, после похорон брата. Тогда, он уехал в Чехию. Уехал с какой-то девушкой, о которой ты знал лишь имя. И ты, вроде бы, даже успокоился. Чехия – это его родная страна, да и вряд ли этот кто-то отправится за ним в другой город. Но ошибся. Краем уха услышал о том, что не так давно он чуть не расстался с жизнью – кто-то пытался выстрелить в него, там, на площади перед собором Святого Петра и Павла. Ты несколько раз был в Чехии, и, откровенно завидовал Михелю, который там жил. Но по чему-то, не захотел продолжать это делать, решил отправится на поиски приключений для пятой точки – что было не в его вкусе. Впрочем, вы все порядком изменились, хотя, старались этого не показывать. И по сему, решил отправиться в Прагу, что бы предупредить его. Да, своим, немного своеобразным способом. Когда ты вошел в квартиру, он сидел на кресле в гостиной, потягивая чай, и увлеченно читая какую-то книгу. Он явно кого-то ждал, но нет, не тебя, ибо перед тем, как ты оказался у его кресла, и стащил его с этого предметы мебели, он успел удивленно спросить – «Хикару?». Ты помнишь, как вытащил его в коридор – ибо ковер в гостиной портить не хотелось – и одним движением заставил встать на колени. Разрезал катаной халат, что бы на его изогнутой спине выводить слова лезвием, после того, как произнести их не своим, холодным голосом, так, что бы они вбивались не только в сознание. Не только в сознание, но и в плоть. Помнишь, как закончив свое дело, покинул его квартиру, мимоходом взглянув на застывшую в дверном проходе девушку. С ним все будет в порядке, дурочка. Если он, конечно, меня послушает. 
Вернуться тем же вечером в Лондон, и, уставший от пережитого за один лишь день, рухнуть в темный шелк кровати, не снимая одежды. Впрочем, это уже вошло в привычку – спать в джинсах и рубашке. И перед тем, как окунуться в мир болезненных вспышек боли, что теперь наполняли каждой твой сон, почувствовать прикосновение теплой ладошки Хотару к твоей щеке. Ты знал, что каждую ночь пробиралась к тебе в спальню, и, словно преданная собака, садилась подле кровати.
Ну да, не послушал. По обрывкам слов ты услышал, что его застрелили – по-подлецки, в спину, когда он возвращался домой. И что рядом с его телом была найдена не распечатанная шоколадка.   
Вас не было на похоронах – но, все же, перед тем, как покинуть Лондон, вы все же побывали в Чехии. Ей хотелось посмотреть страну. А тебе – навестить того, кто оставил вас двоих. Ты так и не смог ей в этом признаться.

... «Сенпай.. сенпай.. – слабый, затихающий голос в телефонной трубке, так и не сумевший ничего объяснить – Вы мне так нужны..» Помнишь, интонации ее голоса. Эта слабость, будто бы слезы, не свойственные этой девушке. Они заставят бросить дела, и рвануть по собственному адресу, и почувствовать, как останавливается сердце, стоит лишь взгляду увидеть приоткрытую дверь. Задыхаясь, не затруднив себя снятием обуви, вбежать в собственную комнату, рухнуть на колени около собственной кровати, на темном покрывале которой расплываются темные пятна крови. Уткнуться лицом в шелк покрывала, до боли закусив губу. Не успел. Не успел. Помнишь, как сейчас – эту фигуру шестнадцатилетнего подростка, девушки, с широко распахнутыми голубыми глазами, и еще не высохшими полосками слез на обескровленных щеках. Отброшенная в сторону катана – ее, тонкая, с зеленой шелковой лентой, без ножен. Пыталась защититься, но не успела. Это так.. так подло. Он застал ее врасплох, как и всех остальных. На это указывало все, начиная от шелкового халата, в области груди на котором виднелся разрез, в том месте, куда был нанесен удар. Недопитая чашка кофе на столе и журнал. Она_не_собиралась_умирать. Ей было всего шестнадцать. И все же, собраться. Встать с колен, и, как в тумане, набрать какой-то номер. Что-то произнести в трубку безжизненным голосом, продиктовать адрес, и, подойти к распотрошенному шкафу. Правильно, не хватает фотоальбома. И все фотографии – они тоже исчезли. Усмехнуться, как улыбаются преступники перед смертной казнью, как-то нервно, и подождать, когда приедут соответствующие органы, вкупе со скорой. Ответить на все, уже привычные вопросы, с маниакальной усмешкой, которую врачи спишут на сильнейшее нервное потрясение. 
И последующие дни – как в тумане. Все еще не веришь, что тебя решили последнего дорогого человека. А она предчувствовала. Помнишь, в последние дни, ее слова. «Они охотятся за нами. Вы же знаете.. знаете…»  Столько безысходности. Тогда ты пообещал не отпускать ее, не оставлять. Не позволить сделать ее очередной жертвой. И все же, не сдержал обещаний. Ни одного.  НЕ_СМОГ. И все-таки верил, верил до последнего, что они еще живы. Верил, пока букет черных орхидей скромно упал между торжественно алых роз. Упал, на ее могилу…

Вот, так, просто. А она, она – сидящая перед тобой, не знающая ровным счетом ничего, она смеет упрекать тебя в смерти ее Михеля?! Её Михеля.. ну да, она же ведь не знает, что было между вами. А было ли?..

-Успокойся. – соберешься, и вот так, просто, перейдешь на «ты», скажешь совершенно спокойным голосом – О, детка. Мне правда жаль, что ты не знаешь всей правды. Да и не нужна она тебе, лучше считай, что я убил из всех. Во всяком случае, так будет легче для нас обоих.

Легче для нас обоих. Как фраза из дешевого кинофильма. Даже, немного, глупого, черно-белого кино. В жизни все черно-белых оттенков. Но, не стоит забывать, что если приглядеться – даже в черном и белом можно найти оттенки золота, меди, голубизны неба и зелени листвы. Даже в самый густой черный цвет, и самый ослепительно белый – они наполнены ими, глубокими и ясными, такими простыми, как небо, что рисуют на асфальте дети.

0

6

Его руки на твоих волосах и коже – обжигают, но остаются, в тоже время, ледяными. Потому, что эти прикосновения, сквозь перчатки – такие же искусственные, как лучи электрического солнца, коим согрел тебя твой немец. Они все были немного искусственными. Наверное, все. Ибо в речах Хикару промелькнуло местоимение «они». Значит, их было несколько человек. Несколько, чем-то объединенных людей, которые, судя по той информации, которую дал тебе, были убиты, как и твой Михель. Все, неожиданно просто, встает на свои места, как будто бы в детской мозаике, когда, кажется, не достает одного фрагмента, который не позволяет собраться полной картинке. А сейчас, он нашелся. Будто бы, этот странный человек с янтарными глазами, протянул тебе тот кусочек, что во время твоих поисков, прятал за спиной.
- Так расскажи!  - зашептала ты, поднимая голову, и вглядываясь в янтарные глаза своим, полубезумным, лихорадочно блестящим взглядом – Так расскажи! Почему ты здесь? Кто эти «они» ?! Кто этот человек, что вас преследует?!
Он – твоя последняя надежда. Вы – как звенья одной цепочки, что связывают прошлое и настоящее. А ты ведь пыталась забыть, но не сумела. Какое же время было установлено криминалистами? Какие время смерти? Двадцать три часа и тринадцать минут. Почти дожил до нового дня. Ты тогда сидела, закутавшись в плед, в ожидание, нервно сжимая в руке мобильный. Тишина в трубке – ибо ты звонила – она пугала. Как и пугала тишина, что окружала тебя. Какая-то странная, предвещающая что-то, перед тем, как раздастся гулкий, но охрипший звон обычного городского телефона. Метнешься к нему, что бы услышать сухое и спокойное известие о смерти. И что бы из горла вырвался крик, будто усиленный динамиками, полный горечи и чего-то еще, что заставляло сжиматься сердце, что обдавало холодом и накрывало тьмой.
Последующие дни – они были, словно в тумане.
Когда это началось? День, два, неделю назад? Нет, каких-то несколько часов после того, как под сводом старинной церкви проводили в последний путь Михель Ксеро. Да. У него была странная фамилия для человека, в чьих жилах текла немецкая кровь. Его фамилия отдавала привкусом Французского воздуха и обжигала Испанской страстью. Но на себя ты ее не примеряла – наверное, потому, что стеснялась. И все же -каких-то несколько часов после того, как букет темных черных орхидей выпал из твоих ослабевших рук в темных перчатках, как-то скромно упал в груду других цветов – даже, немного, не солидно, для человека, который так долго знал покойного.
Каких-то несколько часов после того, как его многочисленные друзья и прочие, посторонние, они ушли в какой-то бар, выпить за его душу. Кто-то сказал красивую речь, после которой выпили немного спиртного. Тишину начал развеивать чей-то говор, еще через несколько минут – до не приличия громкий смех, а сейчас, они все, там – пьяные животные, ибо людьми не повернется назвать их язык, они сидят там – старые друзья, у которых наконец-то появился повод собраться в месте. А что же за повод? Да никто и  не вспоминает там, под властью пьяного угара, блаженного тепла и красивой музыки о смерти твоего… А кем он тебе был? Человеком, который просто был рядом? Который в корне изменил твою жизнь? Человеком, который любил тебя? Не лги сама себе, детка. Ты была просто куклой..
Смерть. Когда тебе почти исполнилось двадцать один год – это не серьезно. И все же, тогда – рядом был еще один человек. Его сестра, с таким забавным именем – Мишель. Всего одна буква, которая меняла ее имя на его. Когда ты увидела ее там, рядом – то первая мысль, в воспаленном и отравленном сознании было то, что все события минувших дней – не правда, что вот – твой Михель, живой, но.. В женском пальто и в платке, в сапожках и темном пальто – ибо шел дождь. Это придавало немного романтики в общую картину – готической романтики, когда все силуэты расплываются, а голос священника отрывками прорывается сквозь дождь. Ты украдкой разглядывала эту девушку – она – его полная копия, с такими же мягкими чертами лица, с такими же пепельными длинными волосами, в коих – оттенки золота. Она стояла рядом с тобой, но была так спокойна, но на лице её застыло странное выражение. Она не верила, она – не смерилась. И в тот момент ты чувствовала такую симпатию, как и тогда, когда она тоже осталась рядом, оторвалась от траурной процессии, что направлялась в ближайший бар – просто и тупо – напиться. Тогда, она, не глядя на тебя, положила на надгробие катану в ножнах, что была перевязана шелковым платком.  Как последнюю дань брату. И тогда ты поняла, что для кого-то этот человек значил намного больше. После этого, ваши дороги разминулись. И было не важно, умерла ли она, или продолжает где-нибудь жить. Она покинута твою историю, и вряд ли еще появится. И все же, никогда не забудешь ее красивые руки, что опускают на серый камень ножны, и какую-то безумную улыбку, что на мгновение зажглась на ее красиво очерченных губах.
Будто смахнешь с себя наваждение, взмахнешь ресницами, и в ожидании склонишь голову в бок. И что же ты мне расскажешь? Конечно, не все, и я это прекрасно знаю – такие как ты не раскрывают сразу все карты, как не прилично раскрывать их в азартной игре перед тем, как сорвать Джек-пот.

0

7

Она, вот так, просто – просит рассказать тебя то, что находится под подпиской о неразглашении? Ты сможешь рассказать ей о том, кем вы были. Вы все, и ее обожаемый Михель с его сестренкой. О, ты знал его сестру. Знал, задолго до того, как начались эти загадочные убийства. Она ведь тоже стала жертвой, хотя она – о, она многих превосходила в своем мастерстве, и могла бы, наверное, лишить жизни и тебя. Почти так же просто, как и ты ее. Только.. только вам этого было не надо. Нет, не любили. Для вас – это непозволительная роскошь.  Любят лишь слабые, те, чья жизнь – у вас под ногами. Те, по чьим головам вы вышагиваете бодрый марш. О нет, теперь уже – не вышагиваешь. Теперь уже – идешь в одиночестве, крадешься, выслеживаешь. Реальность – это просто площадка для игры, не более. И ты играешь. И играл всегда. Только потому, что тебе было скучно. А сейчас, ты был вовлечен в одну весьма интересную игру, которая велась на две стороны. Но, об этом – тсссс. 
И все-таки, ты со вздохом скажешь ей, уже – откровенно жалея, что шагнул в эту сторону. Впрочем, без этого рискованного шага партия будет безвозвратно проиграно, а этого ты не желаешь. Ты слишком молод и тщеславен, что бы уметь проигрывать, даже проигрывать красиво, с достоинством, что свойственно Королю.
-Что же ты хочешь услышать? – спросишь ты, убирая с лица прядь волос, что бы через мгновение, она снова заняла привычное место перед правым глазом – Неужели ты думаешь, что я расскажу тебе то, о чем молчал Михель? Конечно, резона держать все в секрете уже нет, и все же, это то, что не касается тебя. Но знаешь, что я тебе скажу? Твое дело, прислушиваться к моему совету или нет – но, все же, оглянись назад, и посмотри на Михеля, который им пренебрег. Убирайся отсюда. Ты пытаешься ввязаться в нехорошую игру, которая принадлежит мне, и только одному человеку. Здесь нет места посторонним. По сему, просто забудь. Вычеркни из памяти меня, Михеля, и все, что я тебе сказал.  И просто начни все заново. Я не думаю, что наши пути еще пересекутся, а если и так – то, возможно, я расскажу тебе все до конца. Но не сегодня. Сегодня – партия только началась.
И, закончив на этой загадочной ноте, Хикару встал со стула, и, даже не посмотрев на девушку, покинул кафе. После и этого он больше не думал о ней, потому, что ему это было не интересно, потому, что его интересовали дела куда более важнее нее. Хотя, где-то глубоко в душе он надеялся, что все же сможет еще раз с ней встретиться. Но потом, что бы передать ей свою историю, уже – полностью, с точкой на последней страницы.
Сама же Томамо но Мае долго думала над его словами, и ушла – почти сразу же после него, ушла, в неизвестном направление. Что бы снова войти в нашу историю, но уже – чуть позже, но уже – в заключительной серии.
Играете, суки. и оба, знаете, что эта встреча - лишь сцена из спектакля, что продуман превосходными режиссерами.

0

8

Стеклянная дверь приоткроется - и, о, падайте ниц к ногам Короля.  Он вошел - как и хотел, под руку со своей новой знакомой, которая еще через несколько часов трансформируется в очередную девку_на_ночь. Тепло проникло под мокрую безрукавку и еще утром бывшую фирменной вещью рубашку, сейчас, более напоминавшую окровавленную тряпку. Впрочем, какая разница. Кивнуть скучающим официанткам в знак приветствия, и, более не обращая на этот сброд внимания, подойдешь к маленькой дверце. Ну, да. Конечно, не то, что твоя квартира в Лондоне или Японии. Там - многокомнатный апартаменты, техника, панорамные окна и кожаные белые диваны. Так пафосно. Оказаться на узенькой лестничной клетке, прокуренной - на ней вечно застаивается дым твоих крепких сигарет, ибо отсутствует возможность проветривать.  Ну и все равно. Откроешь дверь ключом, висящем на элегантном брелке - маленькая уступка. Переплетения змеи и готического креста, красивая, конечно, штучка.  Ну, да. Носком сапога толкнешь дверь, и она легко, не издав звука, повернется на петлях, впуская тебя - и твою спутницу - в темную обитель. Клетчатый плед,  сбитый в кучу, и мерно жужжащий ноутбук. А еще - пепельница, полная окурков, не начатый блок сигарет, и 96 градусов совершенного счастья- ни что иное, как банально - бутылка спирта, наполовину опустошенная. Прицыкнуть языком, и скинуть безрукавку, неопределенно махнуть в сторону вешалок. На случай, если девушка будет раздеваться. Потом, снять рубашку. Как-то небрежно, медленно расстегивая пуговицу за пуговицей, чувствуя покалывание в замерзших пальцах. Критически оглядеть плечо, и чертыхнуться – повязка, кою наложил добросердечный падре съехала, белая ткань пропиталась темной кровью. Ну, и не такое бывало, верно. Не такое бывало. Об этом «не таком» рассказывали шрамы – на спине, тонкие, оставленные лезвием катаны ниточки, и один – пересекающий грудную клетку. Помнится, тогда, ты чуть не лишился последнего, что у тебя было – жизни. Извлечь откуда-то аптечку, и бинт, сбрызнуть вату из бутылки спирта, и, поморщившись, стереть запекшуюся кровь, промокнуть края раны. Морщится – первые секунды, а потом – методично, отточенными движениями забинтовать руку. Уже привык. Хотя несколько раз тебе приходилось работать хирургом для самого себя, тонкой иголкой сшивая разорванную плоть, постанывая от боли, кусая до крови губы, и упиваясь собственной болью. Новая форма садо-мазахизма. Также невозмутимо вернуть аптечку на должное место, и чуть склонив голову на бок, как бы спросить у неожиданной знакомой: «Что дальше? Чего ты хочешь.»
-Сегодня, я исполню все твои желания. – оскалиться, делая глоток из бутылки – Сегодня, только сегодня.

[то мальчик «пиздец» это мальчик «сушите-вёсла»
это мальчик «плевать-я-хотел-что-случится-после»
это мальчик «сегодня-здесь-завтра-в-Амстердаме»
это мальчик «шизофрения-не-за-горами»

у него то пожар, то потоп, то медные трубы
он бывает пронзительно нежным, но чаще грубым
он молчит, запивает, твои откровенья чаем
выгибается раненым тигром, когда кончает

он целует твою ладонь, говорит спасибо
ты встаёшь на дыбы ты как будто висишь на дыбе
он уходит, и ты сползаешь по стенке на пол
опрокинув стаканчик ядрёных сердечных капель

это мальчик «привет» это мальчик «какая-жалость»
это мальчик «я-не-припомню-где-мы-встречались»
это мальчик «таких-не-любят-таких-стреляют»
это мальчик «пиздец» ]

Ты еще чего-то хочешь?

0

9

Наверно ответишь молчанием на все вопросы одновременно, скорей всего единственный ответ, который подходит под все вопросы, и не важно какого ответа они требуют. Сейчас тебе не хочется говорить... да и сложно сказать что тебе вообще чего-либо хочется. Думаю что единственным желанием было бы исчезнуть с этого света, растворившись во мгле ночи, расстаяв под светом солнца, впитавшись в соепую землю... в общем уйти так, чтобыне оставить не соеда. Да, наверно, какой-то время жила в тебе мечта стать великой.. актриссой, танцовщицей, писательницей, бизнесвумен...все равно, лишь бы твое имя украшало заголовки газет, а твое лицо было известно каждому... А когда-то мечтала стать принцессой.. как и все девочки.. Но каждая твоя мечта растворялась и стиралась бесследно, как только ты вдруг осознавала -что этого хочет каждый. Наверно ты просто хотела мечтать о том, о чем другие не мечтают... Скажите невзможно? Мжет и так... но ведь так приятно находить в голове именно те мысли, которые не находят другие, по карйней мере немногие.. Мечтать о пачке зеленой жвачки, о том тчобы увидеть, как из желтого становится серым маленький одуванчик, о шраме, разрезающим верхнее и нижнее веко, словно в старом дисневском мультфильме (причем так, чтобы шрам появился сам собой и без боли), особственном биче с металлическим наконечником, о маленькой шкатулочке в которой играл бы металл, о чертовой игрушке-безделушке, в которую мжно было бы запихнуть маленький секретик.. в конце концов мечтать о песне Распутина из Анастасии, закаченной в собственный мр3-плеер.... Такие глупые мечты и желания, который так легко и одновременно невозможно исолнить... Да было такое.. да моментами проходит.. А еще странно подумать почему же так не хочется оставить память.. да хоть бы убить кого-нибудь, чтобы вся его жалкая подобная свиньям семья вспоминала тебя каждый день, каждую ноч, каждую минуту... но нет.. хочется просто уйти... исчезнуть навсегда и без возврата.. зачем?.. а просто чтобы отдохнуть, отдохнуть от этой жизни... Наверно для этого понадобиться очень много времени, а возможно и бесконечно много... но ты готова пойти на эту жертву, неважно почему и нужно ли самой себе доказывать надобность? не имеет значения.. не имеет...
Возможно раздеваешься, снимая бесконечно длинный теплый шарф, закидывая сумку на ближаешее кресло... потом закидываешь прядь коротких волос за ухо, как-то наивно зевнув, снимая сапоги... Ты подходишь к нему, взглядом лаская стеклянную бутыль, намекая на маленький глоток, хотя бы один.. Уже снова выкидываешь из головы привычные сигареты, заигрывающе улыбаешься. Хотя ведь уже и н помнишь зачем тебе это надо...
А вскоре ты вспоминаешь еще одну песенку, что так тебя радовала.. скажем психоделическая музыка, напоминающая тебе отряд диких клоунов, которые пугают маленьких детей, всегда страшившихся цирка... О.. испытание... а потом попробов перевести забросила это дело после второй уже строчки.. нет - смысла никакого, а эффект огромный...
- Что ж... тогда третье желание останется за джином, - снова улыбаешься... с мыслью.. без мыслей..

0

10

Ты не был пьян. Просто божественное тепло, которое принес с собой алкоголь, растекалось по телу, а мозг приятно затуманивался, освобождаясь от ненужных мыслей. Медленно встанешь с дивана, не обращая внимания на аспидные пряди, закрывающие лицо, подойти к девушке и поднести горлышко бутылки к ее губам, продолжая усмехаться, коснуться рукой ее талии, и чуть ближе притянуть к себе, взглянуть в ее глаза, и, чуть склонить голову к ее уху. Склонить, едва шепча губами, обжигая теплым дыханием, вырывающимся из прокуренных легких.
-У джина есть одно желание.. – рассмеяться, и коснуться языком ее уха, чуть прикусывая мочку, и тут же
отстраняясь. Все действия они – почти ласковые. Ласковые, вопреки обыкновению. Хотя, это ошибочно полагать, что Хикару признает только грязный и грубый секс, который можно расценивать как изнасилование, нет. Просто сейчас, он, порядком, изголодался по женской ласке, прикосновениям, и томному шепоту, что бы свернуть все прелюдии и действия в один, не имеющий границ комок безумной и грубой страсти.
Эти руки зовут, этот голос манит,
Как слепит взгляд глаза в глаза.
Я теряю контроль, как схожу я с ума..

Хочется почувствовать ее тело, хочется, что бы она соприкоснулась с твоим, обвила руками. Хочется получить своеобразную опору, как в тот момент, когда земля уходит из-под ног, а тело и сознание отправляются  в безумный полет между звездными системами, и минуты превращаются в часы, а часы – в минуты. Сердце отбивает сумасшедший ритм по ребрам, такой гулкий, будто бы пытается выбраться из темницы, в которое по ошибки попало. А в ушах, неожиданно, разольются звуки музыки, и почувствуешь, как чуть ниже пояса становится туго.
-Знаешь, - теперь уже, ухмыляясь, продолжая также нависать над девушкой тенью кукольного принца из какой-то, наверное, сказки, героем которой ты сам являлся – я не думаю, что есть хоть какой-то шоколад, запах и вкус которого может сравниться с запахом твоих волос и кожи.
Ты пьян, ноне спиртом. Пьян, неожиданно вспыхнувшей острой симпатией, которая уколола прямо в сердце, заставляя томно прикрывать глаза в истоме, и сгорать от нетерпения, когда же последуют ответы на действия, когда можно будет разрешить проснуться зверю, дремлющему внутри тебя, подняться из недр. В горло – безумным стоном, и зажигая глаза отблесками, нонет, не алого – а всех оттенков изумрудного, сапфирового, золотого, кои только можно различить в почти черной радужки твоих пронизывающих глаз. Ибо даже в самом черном цвете, если хорошо приглядеться, можно обнаружить все эти оттенки.

0

11

Не знаюч его ты хочешь.. действительно не понимаю и не могу пробраться в недры твоего сознания... Ну будто ты вообще не думаешь о том что делаешь.. нет мыслей ни о главном ни о мелочах.. ну просто, будто ты вообще не здесь на ходишься.. в голове все та же The Trial, от которой потихоньку становится весело.. алкоголь прибавляет задорности, настроение потихоньку поднимается, но в мыслях по-прежнему клоуны, танцующие в безумных улыбающихся масках над расчлененными телами людей, с тем дъявольским смехом, который часто используют в недоброкачественных кино но который не существует в реальности.
Ты подходишь близко, восстанавливая в голове память о том что больше всего заводит.. нет не найти у бесчувственных мужчин ирогенных точек, да только есть одно но, которое будоражит сознание, когда в голове рождается мысль о том, что уже близко но все так же недоступно. мужчинам нравится думать, что им не позволенно, чтобы когда вдруг путь откроется наслаждение увеличилось в сотни.. Да-да! После стольких трудов.. добиться! Осознать, войти в новый мир полный лишь бесконечного счастья!.. О...
Подходиь близко.. грудь слегка касается его тела, голова заходит так же за его голову, но лишь одна пряд волос легко ложиться на плечо.. а горячее дыхание опаляет плоть. Но губы.. нет, они лишь слегка приоткрыты.. но молчат и не смеют прикоснуться.. нет, не от страха (ничего подобного), а просто играя... показывая  - что "вот-вот" но "пока нет"... А потом заводишь правую руку и пальцы еле-еле, так же легко, как дуновение легкого ветра проходят по грудь, поднимаясь к плечу и касаясь его так слепо, так наивно, не смея взяться, прогладить, пройтись... А потом рука заходит к лицу, ты не видишь его, взгляд устремлен куда-то вперед - за его спину.., ты не смотришь ему в глаза и поэтому тебе легче.. наверно легче соблазнять и возбуждать не видя его.. почему? кто знает, ведь это не любовь и даже не симпатия.. просто выходит из ситуации.. один из возможных путей побега от самой себя... Пальцы так же слепо поднимаются выше и касаются влажных от спирта губ. таких мягких, хотя и сложно ощутить сквозь жесткие их кончики все его нутро... но так приятно.. так невинно...
Вот.. стоите рядом.. но совсем не касаясь друг друга.. не из-за страха, а следую неписанным правилам несуществующей игры... Какой же следующий ход?
А вместо слова глубокий вздох, слегка касающийся уха..........

0

12

Прикосновения к обнаженной груди, ее теплых ладоней – и пальцы возле красиво очерченных губ. Бережно обхватить ее запястье, и запечатлеть на пальцах легкие и нежные поцелуи, одновременно чувствуя, как сердце, где-то в груди, устав от сумасшедшего бега сейчас – замирает, что бы через секунду упасть куда-то в желудок, разливаясь волнами тепла, и не давая возможности дышать нормально, заставляя задыхаться, но боятся чуть откинуть голову назад, отступить на шаг, и вдохнуть полной грудью.
Губы, теперь увереннее, настойчивее, приткнутся к ее губам, заставляя отвечать на поцелуй, играя своим языком с ее замысловатую игру, доступную только нам двоим. Женщину часто сравнивают с музыкальным инструментом – скрипкой, арфой, флейтой, - на мой взгляд – слишком вульгарно и жестоко. Музыкальный инструмент – это раньше, в изготовление оного вкладывали частицы себя, что придавало звучанию еще больше чувственности, что ценилось уже не деньгами. Музыкант – это раньше, человек, который за свою игру был готов продать чуть ли не душу. Сейчас – все слишком упрощенно – всем движут деньги. Теперь все музыкальные инструменты – копии друг-друга, а те, кто играют на них, в большинстве случаев – не более, чем те, кто нуждается в деньгах, при этом готовый сбросить свою арфу-тире-скрипку-тире-любой другой инструмент, с десятого этажа дома при любом удобном случае. И все равно, я вынужден признать, что в это мгновение чувствую себя искусным музыкантом за любимым инструментом. Интересно, то же самое ли чувствовал Страдивари, вызывая из своих скрипок первые звуки? Так же замирало его сердце и вибрировали подушечки пальцев, когда смычок сначала лишь аккуратно дотрагивался тонких струн, а потом, будто чувствуя свою власть, скользил по ним с небывалой скоростью, заставляя стонать все надрывнее – или тише, если было такое желание – буквально – заставлять вымаливать каждое последующее прикосновение.
    В твоем сердце – нет, не скрипка, но виолончель, струны которой откликаются на каждое прикосновение. Их то гладят и дергают пальцы, со всей нежностью, то терзают упругим смычком, заставляя стонать от удовольствия. А может, и не виолончель, вовсе? Может, флейта – сквозь нее проходит звук и воздух, прикосновение к мундштуку – почти такое же нежное, как прикосновение к твоим губам, на которых будто собрался слабый привкус спирта. Язык скользит по ним, будто пытаясь собрать этот вкус по крупицам, изредка чуть прикусывая кожу, заставляя ее расходиться под зубами, превращаясь в ранки, наполняющие поцелуй еще и непередаваемым привкусом крови. Который сейчас был пьянее и
Слаще даже самых изысканных лакомств. Вкус крови и шоколада – два ненавистных вкуса безумия, которые заставляли отбрасывать все рамки, снова и снова прикусывая твои губы, и слизывая капельки крови, еще больше раздразнивая ранки.

0

13

В одной книге, одной из многих, которые по некой странности прочла Стефания, начиная от классики и заканчивая соверемнной альтернативной фантастикой, упоминалось о рае. Вот что может быть в конце нашего пути? что может ждать душу, навеки расставшуюся с земной оболочкой, которой в свою очередь придется оставшиеся годы гнить в сырой земле, до того, как она поднимется на небеса или же опуститься в ад? И что ждет ее после. В книге объяснялась концепция, которая более или менее имеет свою логичскую завершенность. Если же душа существует и после ометртвения тела все же не исчезает на вечность, то тогда у нее должна появится оперделенная новая жизнь. Тогда и появляется вопрос -какая и что ее определяет? Автор книги - Bernard Verber - описал идею того, как душа проходит первый свой суд, который  олицетворяет самостоятельно. Помнишь? До того как душа попадет на сут трем архангелам, которых в нашей католической вере хрен его знает не помню как зовут, она должна пройти семь иипытаний, которые проверяют ее на решительность, смелость, терпение, удержание, холодность, разум и самокритику. Шесть ступений. Первая - проверяет, сможет ли душа отказаться от притягивающего ее к небесам света и вернутся на грешную и полную боли и страданий землю. Вторая - истезание страхом (когда душу начинают одолевать страшные воспоминания, собственные ошибки и все пренеприятнейшие моменты в жизни. Четвертая - испытание временем, одна из самых сложных, ибо нет ничего страшнее терпения, которое может длится вечность. Пятая - определение разума, ибо на этой ступени душе открываются все тайны жизни, все законы - ответы на Все вопросы и не каждый может отказаться от всезннания.. действительно - всеобъямляющего знания! Шестая - проверка отношения к себе, ведь здесь душа наблюдает спокойствие и истинную девственную красоту и тогда ей начинает казаться, что все вокруг так красиво и лишь только она - урод.. это убивает душу и заставляет корить себя, даже если она обитала в теле первой красавицы. Седьмая - это и есть Великий уд, свершаемый над каждой душей. Но из всех этих ступений, я мог бы выделить только одну, где душа проводит проверку на воздержание. Это Третья стена и оттуда выбратьяс - сложнее всего. Там открывается мир, где сбываются самые потаенные желания, где душу окружают ее любовники, ее кавалеры, любимые, все те, кого она завоевала будучи в теле и кого нет. Все ее самые сокрытые мечты, о которых она могла даже не подозревать - сбываются здесь...Это стена страсти, раскрепощенности, вечного секса и оргазма и именно здесь хочетя остаться навсегда.. А чем плохо вечное удовольствие? Ты согласна со мной, Стеф?
А потом вскрикнуть от ужаса где-то в душе но продолжать страстно впиваться в его губы, касаясь языком горячих уст, чувствуя тот легкий привкус крови... зачем я это делаю? не знаю, я уже давно потерялась в том что вообще происходит в жизни... как там тебя, Хикару?.. что же ты такого в ней нашел.. в том худощавом и дерзком подростке.. или уже не в маленькой девочке? что ж.. очередная ночь, только не помню зачем...
И ты становишься маленькой под его давлением, снова превращаешься в маленькую девушку, которую можно использовать по своему усмотрению.. вряд ли ты действительно этого хочешь. Но тогда...
Жарко приподняться на носки, чтобы стать чуть выше, руками снять уже давно рстегнутую рубашку, когтями проводить по обнажунной спине, чувствуя то тепло и тот холод... а потом вздыхать от ярости движение и от собственных агрессии и в то же вряме подчинения

0

14

Почувствовать, как ее руки тянут вниз темный шелк рубашки, что бы еще через мгновение она упала под ноги – ненужный предмет, сейчас- просто тряпка, скрывающее точеное тело, благородного оттенка слоновой кости. Ее губы – жаркие, требовательно прикасаются к твоим, зажигая в твоем сознание безумно танцующие какой-то зажигательный танец отблески разноцветных искр – похоти, желания и страсти. Руки переместятся с поясницы на лопатки, прижмешь девушку к себе вплотную, пытаясь согреть своим холодом.
«Буду согревать тебя твоим холодом. Подарю мгновения безумия. Что бы губы болели от поцелуев, а единственной музыкой стали стоны, схожие с криками молодого орлана.»
Все сливается воедино, останавливает время, где-то высоко, над вашими головами, и неизвестно – сколько времени проходит – мгновенье, или вечности. Эти понятия – и не только эти, но и все другие – они утрачены, да и не важны более. Не важны имена, и чин – все отъезжает на задний план, под завесу, которую вряд ли кто-то еще отодвинет, ибо возможно, сегодня- последняя ваша встреча. Двое совершенно случайных людей, которые едва встретились – сейчас – целуются, лихорадочно, будто подростки в подъезде. Случайные знакомые. В жизни слишком много таких случайностей. А иногда, такие случайности – они перерастают в необходимости. Но это сейчас не важно – что было то, и что будет уже после. И нельзя сказать, что ты сейчас счастлив – счастье, это слишком красиво для таких, как ты. И счастье в полной мере – это чужие руки, касающиеся прохладной кожи, и другие глаза, которые, кажется, пронизывают душу. Нет, не сегодня, и не сейчас, слышишь?! Оставь в покое, не дергай за живое.
«..И я буду покорным твоей жестокости. Разрешу рвать и четвертовать мою душу, причинять боль, и упиваться моей кровью – лишь для того, что бы заглушить иные ощущения, которые заставляют болезненно сжиматься то, что ранее было сердцем.»
На секунду оторваться от губ девушки, что бы сделать всего один глоток воздуха. Воздуха, пропитанного крепким дымом сигарет, спирта и опасности – как в жилище дикого, таинственного зверя. Всего один глоток. Это – та самая необходимость. Жизненная необходимость, не случайность.
Что бы далее – прочертить дорожку поцелуев к шее, вдыхая запах ее кожи, изредка – прикусывая кожу. Но нет, знаете ли – впервые без пошлостей и лишнего кровопролитья – лишь для того, что бы чуть обострить удовольствие. И оставить следы своего преступления в знак того, что отныне сия особа принадлежит  только ему.

0

15

why im trying to make this feel?..
and what is going to be next?..
whose rules?..

t.he tria.l

Почему порой нужно доказывать себе о том, что это существет? Зачем порой внушать себе веру в относительную правду? Все равно нигде не найти доказательств, и никак не заставить верить по-настоящему. Все это обман... настолько все эти пять чувств несовершенны, хотя мы и думаем наоборот, забывая что без шестого - ге было бы и пяти, не было бы и жизни. То что порой зовут интуицией, или же сознанием. Неправда.

Нужно прижать сильнее.. хочется чуствовать, пронзая ногтями бледную тонкую кожу, чувствуя третьим глазам, как по спине бегут все быстрей красные разводы, как кое-где просочиться сквозь узкий прорез едва видная капелькая аллой крови. И только тогда почувствовать блаженство...
Ты улыбаешься, сквозь жаркие влажные поцелуи улыбнуться, неивзестно кому и для чего.. просто приподнять уголки губ вверх, еще сильнее жмурясь и напрягая аккуратные скулы..

эти рванные джинсы..
и ангольские скулы...

Резко вздыхаешь, чувствуя как покалывает губа от силы того поцелуя.. на миг оторвешься и приложишь руку к губам, ощутишь их холодное прикосновение и задашься вопросос, как ему может быть тепло? А тут снова улыбнешься, на этот раз глаза открыты и взгляд устремлен на него. Эти незнакомые и чуждые черты лица, прикосновения коих раньше не испытывала, глаза, которые ни разу не опускали на тебя своего ядовитого взгляда. Но уже такой близкий... непонятно почему кажется тебе ближе чем кто-либо.. Вдруг поднимается настроение и хочется сделать что-то такое, от чего потом по воспоминаниям побегут крошечные мурашки!...
Снова прижимаешь к себе... пдпрыгиваешь, сгибая ноги сзади.. и тут целуешь так страстно и горячо, что самой становится непонятно. Но губы не отрываются... становится жарко.
Обнимаешь, впуская руку во влажные жесткие волосы.. Сложно оценить что с тобой происходит.. ноп росыпается страсть, желание.. охота... И вдруг хочется убить...

0

16

Отступить на шаг, что бы не потерять равновесие, обнимая девушку, ошарашенно отвечая на поцелуи. Уже не пробуя, уже не изучая - да и к чему все эти глупости, нашедшие место в тысяче женских романов. Целовать, задыхаясь, чувствуя, как в грудной клетке становится тесно: как при глотке разряженного воздуха после грозы. Но не смея остановиться, ибо кажется, что сознание разорвется, если прикратится это мучительное наслаждение. Позволить себе скользнуть рукой по ее бедру, скрытому под темной материи джинс. Почувствовать руки в волосах, жмуриться от слаткой истому - кокетливо, чуть близоруко.

Мы с тобой умрем медленной смертью.
Мы с тобой умрем мучительной смертью.
Это - плата за Рай, что был украден на полчаса.
Мы с тобой будем пить отравленный воздух.
И в ответ на удар,- мы лишь рассмеемся.

Мы привысили скорость, мы обречены
Насуже не спасти, мы разобьемся.

Это будет плата за рай на полчаса.

Мы с тобою умрем безумно красиво.
Наши души закружит в невидимом танце.
Наши губы сольются за секунду до взрыва.

От тебя пахнет сигаретами и портвейном. Вкус твоих губ - вкус опасности - бешенной скорости, разряженного воздуха. И чего-то острого, колючего. От чего сводит небо и язык, а вгорле появляется странное ощущение, которое слишком болезненно-приятно, что бы избавиться от него. "Сапогом по губам, и плетка. Поцелуй - словно жгучий перец. Кокаин героин и водка..." Снять перчатки, и тонкими белыми пальцами нерешительно коснуться верхней пуговицы кофты. Нерешительно? Вы, право, меня обижаете. Нет, не нерешительно. А осторожно. Бережно. Расстегнуть - медленно, не отрываясь от ее губ - упоительно-сладких, как нектар запретного плода. И только в янтарных, полуприкрытык глазах на мгновение промелькнет почти, что тоска.

Сладкие сказки в шприцах стеклянных,
В книгах, которые прочитаны не будут,
В глазах и улыбках немножко пьяных
Кумиров, которых скоро все забудут.

0

17

Чувствуешь, как горячие тонкие пальцы нежно и как бы чего-то боясь касаются зоны деколте, как согретая перчатками рука проводит между грудей, растегивая одну за одной небольшие пуговицы кофты.. Снять избавиться.. почему человеку, который каждый день проводит в тине мелочей и ненужностей, так хочется именно в эти минуты от этого лишнего избавиться? Тебе хочется... хочется сейчас забыть и выбросить из головы, когда в то же утро хотелось нацепить побольше глупых и бессмысленных значков, обвязать сумку ядовито-зеленой ниткой, которую вохможно и вовсе не видно, а потом поправить тонкую - походящую на нитку - прядь волос, мешающую тебе уж не знаю каким образом.. А сейчас.. сейчас.. все это илзлишне.. долой - зачем? для чего? какой смысл?

А еще мысли.. мысли которые так быстро уносятся... О чем думает девченка, впервые коснувшись губами уст парня? Что творится в голове женщины, которая понимает, что завтра свобода ее кинет. Какие мысли витают в голове той, что лишается девственности?
А знаете.. ведь всегда, даже в самый блаженный момент мы испытываем боль. Порой мучительную боль, как бы не было приятно. И не ту боль, которая пиносит удовольствие для тех, кто ею живет, а та, которая его сопровождает.. И ведь как напрягаем все мышцы, как сильно сжимаем веки.. от боли, которая давит изнутри - и при этом продолжаем со страданием и порой с слезами на глазах получать удовольствие. Ах.. как сладко... как нежно.. как желанно.. и тут же - как больно.. до чего ж туго.. неовзможно..
Ты не можешь остановиться на одной мысли, они блуждают в голове, имея привычку исчезнуть а потом неожиданно вернуться, как в тех наивных сериалах - "Леди и джентельмены - Джон Маачерс!"
Ты находишь в себе эту боль, осознаешь ее - как немногие - оцениваешь, а потом пытаешься привыкнуть. Что ж.. страсть и гармоны - единственное чего на самом деле никогда не понять по-настоящему.. Хиимя в моей голове? Как глупо, ибо всякая химия всегда потсоянна... а здесь все совсем наоборот.. В иные минуты этот человек мог бы показаться тебе старым и слишком подозрительным типом, который возможно и стал бы для тебя предметом интереса но не более того.. даже ты знаешь меру.. Что ж - тема номер два - настроение? Что есть?

Тихо шепчешь сквозь пыл поцелуев - Хикару.. - закрываешь глаза, расплываясь в боли и блаженстве... как странно - аморально.....

0


Вы здесь » [..City of fallen..] » [Улицы города] » | little fllat near cafe |